06.08.2004г..

Зоопарк у нас небольшой, но за последние двадцать лет вырос примерно вдвое. Я отлично помню, каким он тогда был – мы детьми часто сюда бегали. Вот здесь, где сейчас ламы, был большой вольер с волками. Вот этот куполообразный сетчатый птичий вольер еще с тех времен здесь стоит, а вот этого сектора вообще тогда не было. В зоопарк мы пошли вместе с мамулей.
Я прошу у мамульки:
– Найди мне какой-нибудь листочек, я буду звериный учет вести.
– Зачем?
– Потому что у меня хронический склероз.
Кто-то тонконогий с толстыми изогнутыми рогами вышел из домика в глубине вольера, поглядел на нас задумчиво, и ушел куда-то за угол.
– Ну, куда ж ты ушел? Дай, я тогда хоть почитаю, как тебя зовут. Европейский муфлон. Так и запишем. Ну, кабан, он и в Африке кабан. А вот это японский макак. Два макака – одного группа молодых людей кормит травой сквозь сетку, другой (или другая?) выглядывает из домика. Похоже, что этот другой все-таки самочка – росточком поменьше. А тот берет руками травку совсем по-человечески.
Кто-то советует кормящему:
– Ты с ним за руку поздоровайся.
– Ага, сам здоровайся.
На клетке предостерегающая надпись: "Осторожно, животное кусается".
Дальневосточный леопард где-то спит, не видно его. Зеленые мартышки, черно-бурые лисицы…
Яванский макак с детенышем. Малыш смешной до невозможности – всюду пытается влезть: то сквозь сетку хотел прощемиться, теперь пробует всунуть голову между стенкой вольера и какой-то корягой.
Из домика носухи свесился длинный пушистый полосатый хвост.
Зубр развлекается, пытаясь поддеть рогами и поднять в воздух огромный чурбан. Мамуля констатирует:
– Бедняге силу девать некуда.
Вольер ошейниковых пекари не затянут сеткой, а зарешечен вертикальными прутьями. Я достаю фотоаппарат.
– Дай-ка я попробую их сфотографировать.
Мамуля возражает:
– Нельзя за ограду заходить.
– А я заходить не буду, я на нее сяду. А ты меня будешь держать.
Пекари, по закону подлости, немедля повернулись к нам задом. Все, за исключением совсем маленького детеныша.
Ушастые совы сидят почему-то в очень маленьком вольерчике, им тут даже крылья расправить негде. Вон та самая симпатичная – с темным лицом и ярко-желтыми глазами.
Обыкновенная рысь у них здесь какой-то самый привилегированный зверь. У нее длинный вольер, состоящий из нескольких отдельных помещений. А вот этот загончик явно построили к юбилею зоопарка. В него можно заходить. Над калиткой плакат: "Добро пожаловать к ребятам-зверятам". Здесь ручные козлята, крольчата, гусята, какие-то куры, и даже черепахи. Их можно гладить и кормить.
Енот-полоскун понижен в чине и лишен привилегированных апартаментов с бассейном. Сидит в обычной клетке с корытом, а в его квартиру вселилась выдра.
Не буду перечислять всех филинов, орланов, фазанов, и прочих пернатых – их достаточно много, и их всех очень жалко. Наверное, это очень обидно – иметь крылья, и не иметь возможности летать. У клетки с пустельгой и осоедом мы остановились, пытаясь понять, кто из них кто. Пустельга большая, а осоед маленький, или наоборот? Женщина средних лет подошла и стала рассказывать, что весной они подобрали птенчика, он вырос, и теперь никто не знает, что с ним делать.
– Вот точно такой, как этот. Это кто, осоед? Значит, наш тоже осоед. Одно только мясо жрет, и больше ничего. О, и кричит точно так же. Все советуют его выпустить.
– Ручного? Если выпустите, наверняка погибнет – не от голода, так от человеческих рук. В лучшем случае, попадет в другую неволю.
Мангусты оказались одними из самых интересных зверей, потому что они самые живые. Они так и вертятся в своих клетушках. То вверх-вниз бегает мангустенок, как заведенный, то вдруг замрет, завидев пролетающего голубя. Я протянула одному из них свои листочки с записями, и он их с любопытством потрогал лапкой, а потом дотянулся и потрогал мою руку.
В дальнем углу зоопарка, в небольшом крытом павильоне – рептилии . Я уж не стала их всех конспектировать, их очень много. Глаза просто разбегаются от разнообразия цветов и форм. Вот, к примеру, черепаха, которая похожа на ворох лохмотьев – с нее везде свисают клочья кожи. А удав-альбинос кажется полусдувшимся – лежит неподвижно, развалив небрежно свои желтовато-белесые кольца. Видно только, как одно из колец ритмично вздымается – дышит. А вот эта змейка совсем как игрушечная – зелененькая, гладенькая, свернутая аккуратными колечками вокруг сучка. Правда, эта игрушечка смертельно ядовитая. Тут почти все змеи ядовитые, кроме удавов. Впрочем, и на удавах написано: "Животное смертельно опасно". Может, что ли, задушить несчастного беззащитного посетителя?
Мамуля поежилась:
– Не хотела бы я тут работать.
И тут же восхитилась бесформенными толстыми лягушками, которые висят, приклеившись к стеклу.
– Они как пластилиновые.
Агама бьется в стекло – рвется наружу. Или это не агама была? У меня все эти гады в голове перемешались,
я одного только нильского крокодила хорошо запомнила.

Вышли мы из зоопарка, утомленные жарой и обилием впечатлений. Мамуля:
– Ты не помнишь, что за дерево росло у клеток с мангустами? По-моему, это был грецкий орех.
– Я не обратила внимания. Может, и орех – они у нас растут, только не вызревают… Зато шкурки полезные…
– Чьи шкурки, мангустов?
– Да не мангустов, а орехов.
Мамуля хохочет:
– А я про мангустов думаю: какая от их шкурок может быть польза?
– А я про орехов рассказываю: их шкурки на спирту настаивают, в них много йода.