Кто наследил в коридоре?

Кто-то наследил в моем коридоре. Я уже собрался было отругать горничную, но вовремя сообразил, что она не имеет к этому отношения. Ни горничная, ни жена, ни дети – никто из них не мог этого сделать. Это произошло, когда я спал, а когда я сплю, их нет. Все они – и домочадцы, и соседи, и даже сварливая молочница, существуют только тогда, когда я думаю о них. Как они возникают и куда исчезают, мне никогда не узнать. Все они – плод моего воображения. Жена моя, само собой, самая очаровательная женщина из всех, каких я только способен представить. У нее глаза пантеры и характер домашней кошечки. Все потому, что мне нравятся именно женщины-кошечки. Если бы я увлекался другими, и жена моя была бы другой.
Но кто же все-таки наследил в коридоре?
Я решил спросить у жены. Стоило мне воскресить в памяти ее нежно-розовый халатик и химическую завивку, как вся она, в облаке
немыслимых ароматов, появилась в дверях. Признаться, мне изрядно надоело видеть на ее лице милую улыбку любящей супруги, поэтому сегодня я представил ее хмурой и не выспавшейся. Повинуясь моему воображению, она зевнула, округлив очаровательный ротик. Я провел ее через комнату и усадил в большое кресло, обитое темно-зеленым бархатом.
– Знаешь, милый, сегодня ночью кто-то ужасно наследил в коридоре – сказала моя супруга, повторяя движение моей мысли.
– Кто бы это мог быть? – Спросил я, ловко симулируя изумление. Если уж я и умею что-то делать, так это притворяться – всю жизнь занимаюсь тем, что играю роль. Для них для всех – они ведь уверены, что они настоящие, а я – такой же, как они.
– Я спрошу у горничной, – сказала моя жена, пытаясь подавить очередной приступ зевоты.
Всю жизнь забавляюсь своими близкими, как марионетками – двигаю их телами, вкладываю слова в их губы, короче, делаю все, чтобы не чувствовать себя одиноко. С самого моего детства все эти как бы люди как бы разговаривают со мной, делятся своими разнообразными секретами, иногда даже учат меня. И никто из них ни разу не заподозрил, что каждое их движение, каждое слово известны мне заранее, ибо придуманы мной. Все эти люди как будто приклеены к моему сознанию, и им никогда не избавиться от меня, так же, как и мне от них. Давным-давно прошли времена, когда в каждом из них я старался разглядеть настоящего человека – человека, способного на самостоятельную мысль и независимые действия. Иногда я так устаю от этой бесконечной игры, что мне кажется гораздо более приятным не думать вовсе, чем размышлять о тех, кого не существует.
А сегодня кто-то неизвестный наследил в моем коридоре.
Я больше не стал задавать глупых вопросов, обращенных в никуда, а точнее, к самому себе. Тем более что жены моей уже не было в комнате. Одно самостоятельное действие мои люди-фантомы все-таки способны совершать – когда я забываю о них, они сами уходят прочь, плотно закрыв за собой дверь.
Я решил все проверить сам. Я вышел в коридор, опустился на корточки и принялся изучать неожиданное диво. Следы эти без сомнения не мои – как минимум на два размера больше. Движимый внезапно проснувшимся животным инстинктом, я склонился над следами и тщательно их обнюхал. Следы пахли болотной тиной. Это было более чем загадочно – в наших краях нет болот. Короче, мне не оставалось ничего другого, как просто проследить, куда направился незваный гость. Цепочка следов вела по коридору, по лестнице на второй этаж, и далее – в комнату моего старшего сына. Я вошел. Мальчишки в комнате не было – увлеченный расследованием, я просто не вспомнил о нем. Но комната не была пуста – в ней кто-то спал. Я услышал громкий прерывистый храп. Храпел некто, развалившись на кровати моего сына поверх одеяла, и распространяя вокруг себя тяжелое болотное удушье. Рядом с кроватью стояли его ботинки, покрытые густым слоем подсохшей грязи. Я задыхался от волнения – за всю мою тридцатишестилетнюю жизнь со мной ни разу не происходило ничего подобного. Я не знал, что делать. Разбудить незнакомого пришельца я боялся – я не мог предвидеть, что за этим последует.
Он проснулся сам…
– А у вашего соседа все-таки было интереснее, – сказал гость, устраиваясь в том самом, огромном кресле зеленого бархата. Я не понял, какого соседа он имеет в виду. Того, что живет за холмом? Но ведь он тоже, как и моя жена, сын, горничная, придуман мною.
– Какого соседа вы имеете в виду? – спросил я осторожно.
– Того, который живет на болоте. Не правда ли, это странно – по собственному желанию поселиться на болоте? У него крошечный домик, а вокруг – топи, трясины. И звери. В основном хищные. А он сидит, запершись в своем домике, и боится своих зверей. И звери приходят к нему, как только он начинает о них думать, чтобы растерзать его – по крайней мере, так ему кажется.
Разглядывая картины, развешенные на стенах моей комнаты, гость удовлетворенно кивал головой.
– У вас неплохой художественный вкус. И вообще, вы мне кажетесь не таким уж пропащим человеком – в вашем взгляде я вижу достаточную долю здравого любопытства. Скажите, граф, у вас есть мечта?
– Почему вы назвали меня графом? – спросил я неуверенно. Разговаривая с ним, я вообще чувствовал себя неуверенно – как маринованная селедка в открытом океане.
– Вашего соседа я называл жабой. Он не возражал. Он и не мог возражать – меня он боялся не меньше, чем своих зверей. Так вы не ответили, граф, у вас есть мечта?
И тут меня будто прорвало. Путаясь в словах, я рассказал ему, как всю жизнь страстно желал встретить живого человека. Хоть одну живую душу, хоть одну-единственную независимую мысль.
– И теперь, когда я встретился с вами… – Я замялся. Я ведь даже не знал, как его зовут.
– У меня нет имени, – сказал он, угадав мою мысль. – Я давно отказался от него.
– Но как же…
– Я хочу сказать, что у меня нет одного определенного имени. Те, к кому я прихожу, сами дают мне имена.
– Но вы же не уйдете от меня? – промямлил я.– Я
Я так долго ждал…
– Я уйду от вас сразу же, как только мне
надоест созерцать ваши разукрашенные стены. Но прежде, чем уйти, я попытаюсь вам кое-что объяснить. Как я уже сказал, вы не кажетесь мне безнадежным.
Он поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, потом поднял на меня глаза и заговорил:
– Вы, как я понял, уверены, что ваш воображаемый мир – единственный в своем роде. Это неудивительно, каждый из вас думает так же. Да-да, вы не ослышались – каждый из вас. Вас множество, и у каждого свой мир. Один живет на вершине холма, другой вечно тонет в болоте, большинство вот так же, как вы, построило вокруг себя до омерзения аккуратненький картонный мирок. Все вы живете очень близко друг от друга, и тем не менее не существуете друг для друга, поскольку каждый из вас живет в собственном измерении.
– А вы?
– Я был таким же, как все, но я умел наблюдать. И, в конце концов, понял, как можно избавиться от своего мира. Нужно просто перестать думать о нем.
–Так просто? – Спросил я удивленно. Сам я уже не раз пытался таким образом избавиться от опостылевшей действительности. В лучшем случае меня хватало на полчаса. Потом все возвращалось на свои места.
– Не так уж это просто, как вам кажется. Нельзя просто перестать думать, человек не может не думать, так уж он устроен. Нужно научиться думать не о чем-то своем, а просто ДУМАТЬ. Мыслить, творить сознание из множества идей и образов, коими так богат наш многоликий мир. Тогда вы сможете так же, как я, видеть всех, говорить со всеми, и, главное, понимать всех. Только тогда вы сможете находить границы миров и открывать потайные дверцы.
Он поднялся, собираясь уходить. Протянув на прощанье руку, он сказал слова, которых я не понял, но запомнил, как аксиому:
– Я хочу предостеречь вас об одной опасности, граф. Однажды проникнув в чужой мир, вы можете никогда больше не выйти из него.
В дверях он остановился и, обернувшись, по-детски помахал рукой.
– Прощайте, граф. Не утоните в чужом болоте. До встречи на просторах мироздания.
И ушел навсегда. Я понял, что сюда он больше не вернется – будь я на его месте, я бы тоже не вернулся в мир воплощенного убожества. Он ушел в другие миры – бродить по чьим-то долинам и любоваться звездами на чьих-то небосводах. Ушел, даже ничего не оставив на память о себе. Только следы в коридоре, и еще крошечный уголек надежды.